Архив Шеина - Избранное - Другое  

Обо всем, что не вошло в другие разделы.

 

/ избранное / Другое

В Жержуле жить

Чтобы попасть в Жержул с трассы Красноярск – Выезжий Лог, нужно сразу после Кияйя свернуть направо на широкую дорогу, отсыпанную крупным щебнем для лесовозов и катить вниз до самой Маны. Чем ближе к реке, тем глубже лог, тем круче его склоны, покрытые причудливыми каменными выступами. И не одного похожего объекта. Это завораживает — башенки, внутренние дворики, неприступные стены, арочные ворота, таинственно чернеющие своей пастью гроты... И вот дорога идет по берегу Маны, постоянно прижимается к ней, иногда переходит по мосту на другую сторону. Зажатая с обеих сторон крутыми склонами, река время от времени глухо шумит на поворотах, отбиваясь от каменных препятствий. После Большого Унгута, едешь по правому берегу Маны, а над тобой нависают скалы. После очередного мостика, склоны расступаются и ты выезжаешь на большое пространство левого берега, заваленное неаккуратными штабелями леса. По краю влево дорога поднимается к посёлку Жержул.

На взгорке — большая площадь. Слева школа 8-летка. Деревянное двухэтажное здание утопает в легком румянце большого предосеннего сада. За ним неказисто дыбится растянутая на канатах железная труба местной кочегарки. Она отапливает казённые здания в окружье площади. Вдоль школы, перпендикулярно реке, полого спускающаяся к тайге улочка с уютными кирпичными двухквартирными домиками. Через улицу, напротив школы, нависает над всем пространством огромный барак с высоким крыльцом и облупившимися от солнца, мороза, дождей и времени дощатыми стенами. Это — сельпо, здесь можно купить одежду, ржавую селёдку, оцинкованные ведра, тушеные бобы в томатном соусе, школьные принадлежности. Справа, за бараком, — небольшое каменное здание с красочной вывеской — «МАГАЗИН». А слева от него — безымянное здание столовой, где не только кормят школьников, но и пекут хлеб. Это не выветривающийся источник головокружительного аромата свежих булок, так что вывеску на этом заведении, наверное, посчитали лишней. Вправо с площади поднимается широкая улица со сложенными из лиственницы домами на два двора. В самом её начале, в сторону реки, здание конторы Унгут-Лес, замыкающее круг площади. Несмотря на слякотную осеннюю погоду, на площади и улицах нет грязи - все отсыпано известковой крошкой. На противоположном берегу Маны, через небольшую полосу перелеска, продолжаются крутые карстовые скальные выходы в редколесье. А со стороны деревни тайга плотно обступает околицу.

История Жержула обычна, как и многих других поселений конца XIX — начала XX века в Сибири. Родилось оно во времена С.Ю. Витте, когда за Каменный Пояс потянулись переселенцы за лучшей долей из Европейской России. В советские времена, чуть дальше вниз по течению Маны, появился рудник «Солнечный», образовался Унгутский леспромхоз, включив в свой состав Жержул и соседние поселения. В Жержуле были построены две разбегающиеся от центра улицы с казенными домами, каждый на два двора. В 30-х годах население пополнилось ссыльными семьями из Забайкалья, в 40-х — поляками, финнами, греками, немцами, калмыками, в 50-х — литовцами. Вот такой советский интернациональный котёл.

Вначале 1980-х по распределению университета сюда сослали в качестве наказания и меня, молодого специалиста, на должность учителя биологии и химии. Старый преподаватель по официальной версии пошёл на пенсию, а на самом деле не ужился с новым директором школы. Первых пару дней мне пришлось провести в семье этой учительницы. За чашкой чая она подробно рассказывала, как разбивала вокруг школы сад, как приучала детей не вырывать с корнем на клумбах цветы, какие в поселке нравы среди детей и взрослых. Сетовала на беспризорность детишек, что все взрослые, за редким исключением, пьют в темную голову. Но, поспешила она меня уверить, здесь спокойно, не дерутся, не зубоскалят, живут мирно, учителей и начальство уважают. Предупредила меня, что в химической комнате несколько шкафов с химикатами, районо ежегодно присылает для иллюстративных опытов на уроках. Два из них полностью забиты так и не открытыми банками с щелочными металлами. Опыты с возгораниями не для местных бедокуров.

Побродил по площадному околотку, сходил в школу, в сад. Зашёл в магазин. Все леспромхозовские магазины в Сибири снабжались тогда по особому, «по-московски». В студенчестве мне приходилось бывать в таких отдаленных местах, как посёлок Орлик в Центральном Восточном Саяне. Перед каждым выходом в поле мы заходили в единственный здесь магазин за конфетами «Мишка косолапый», «Ну-ка-отними», «Москва» и т.д. Брали не много, они стоили дорого, лакомились. Местное же население эти конфеты, разные консервы типа «щука в вине со сливами» и другие «московские» поставки не покупало - цена! Вот и Жержул ничем не отличался от Орлика. Полки ломились от всяких «экзотических» товаров. Самая дальняя стена, не дотянуться, противоположная от прилавка, уставлена импортным вином и алкоголем, много Массандры, венгерских мускатов, вермутов, сладких румынских вин, токайского, всевозможных наливок. А в городе в эти времена развитого социализма ничего не было. Хлеб, замороженный минтай, сухие пакеты супа, один – два сорта водки, конфеты «Дунькина радость» и, пожалуй, всё. Единственное исключение - соки: гранатовый - самый дорогой, томатный - самый дешёвый, яблочный, айвовый, виноградный, грушевый… А здесь в Жержуле, каких-то 200 км от города, и на тебе, — изобилие.

Жержульцы покупали в магазине только товары первой необходимости. Некоторые из них, правда, были очень специфические. Как-то на большой школьной перемене пошёл в столовую пообедать. Сижу, жую, неспешно беседую с поварихами. Вдруг, с шумом открывается входная дверь, вваливается школьная уборщица и сообщает, что в магазин привезли вермут «Порубьсемь». Через несколько секунд в столовой я остался один. Когда, не спеша, дообедав, вышел на улицу, перед магазином клубилось практически всё взрослое население посёлка.

С самого начала Брежневских времён вермут «Порубьсемь» был излюбленным народным напитком. Разливали его в толстостенные бутылки 0,8 л с ласковым названием «огнетушитель». Любовь подкреплялась тремя составляющими: ценой, объемом и крепостью. Огнетушитель вермута своим содержимым мог изменить до неузнаваемости поведение и походку даже могучего лесозаготовителя. В огнетушители разливали не только вермут, но и портвейн, «плодово-выгодные» крепленые вина - но всё оставалось стабильным: цена, объем, крепость.

Все остальные продукты старались взять со своего огорода и тайги. Заготавливали черемшу, орехи, грибы, ягоду для себя и на продажу. Весной, летом и осенью ребятишки собирали в тайге папоротник, малину, жимолость, голубику, бруснику и сдавали добычу в заготконтору. Такие заведения были во многих посёлках. Часто при них состоял магазин с дефицитными товарами для натурального обмена. Особо трудолюбивые ребята могли за лето и начало осени сдать до 2 тонн ягоды. Деньги в основном шли на новую школьную форму, обувь, зимнюю «приличную» одежду. Это были «святые» деньги, они не отбирались взрослыми, родители их не могли пропить, как зарплату.

У всех работающих в посёлке отсутствовал день аванса и была только получка. Это распространялось на все заведения в Жержуле, даже на школу. Почему? После получки, в зависимости от того, кто сколько зарабатывал, «тайга гудела» от двух - трёх дней до недели. На работу выходили с пустыми карманами.

Меня поселили недалеко от школы в казенном бревенчатом доме на два двора. За стенкой жила сороколетняя бездетная пара. Когда они громко разговаривали, было всё слышно. К счастью, случалось это раз в месяц после получки и продолжалось пару дней. Простота разговора меня всегда немного смущала. Проснувшийся с похмелья муж, погремев пустыми бутылками в поисках алкоголя, выдавал всегда одну и ту же фразу:

— Что, сука, за мужниной рюмкой тянешься!!!

Ответ его визави всегда был тоже достаточно предсказуемым, и сводился к: не тянется, не пила, ей его рюмка не нужна. Эти оправдания всегда прерывались грохотом либо разбитой бутылки, либо брошенного на стену какого либо попавшегося под руку предмета. Затем было затишье, пока хозяин бегал в магазин, выпивал и засыпал до очередного «Сука, ...». В остальное время жили они тихо.

А вот у соседей напротив, через улицу, всё было с применением тактики и стратегии. Хозяин дома работал трактористом. В день получки возвращался он всегда тяжелой походкой, и от выпитого, и от авосек в каждой руке. В них была водка. За ним, на некотором расстоянии, всегда тянулась ватага ребятишек. Он заходил в дом. Пока всё было тихо, ребятишки занимали стратегически удобные позиции для просмотра местности. Большая их часть залегала в самом безопасном месте за наваленными брёвнами перед домом. Более дерзкие окапывались поближе к дому, за углом сарая, под навесом дровяника. Представление начиналось с того, что хлопала входная дверь и из дома стремительно выпархивала жена тракториста. Вслед за ней бежал её муж с двустволкой и палил. Поначалу мне казалось, что он в неё стреляет прицельно. Нет. Бегали они всегда вокруг дома, то по часовой стрелке, то против. В процессе перезарядки ружья, окопавшиеся ребятишки подсказывали трактористу, в какую сторону бежать. Советы охотник принимал охотно. Когда же зрители начинали комментировать происходящее:

— Мазила!

— Как в такую жопу можно не попасть!?

— Дядя Коля, может помочь?

В конце концов, тракторист начинал пальбу по брёвнам, где скрывались пацаны. После этой сцены напряжение «спектакля» как-то спадало, и стрелок уходил домой. Через некоторое время в дом возвращалась и жена. Зрители, обсудив детали, расходились по домам. Как не странно, взрослое население Жержула относилось к такому действу снисходительно: ну, бывает, Николай — хороший мужик. Через месяц всё повторялось.

Так что развлечений хватало, и не только внешних, но и внутренних. На место я прибыл «без имущества», и когда заселялся в учительский дом, мне выделили матрас из общежитской кастелянной: пару застиранных простыней, одеяло и подушку. Чуть позже, когда ко мне стали наезжать гости, я попросил еще несколько таких наборов.

Моих гостей в Жержуле любили. В первый раз, когда приехал Лёпа с Кокой, мы пошли кормиться в столовую. От цен у них сразу же разгорелся аппетит. Даже по студенческим меркам это были копейки. Ребята хорошо и много кушали и превратились в любимчиков поварих. Вытащить их из столовой с каждой минутой становилось все сложнее. Но желудок не резиновый, и вот, мы в магазине! Купили несколько бутылок десертного кипрского вина «Loel Muscat», а Кока взял еще и «Клубничную наливку». Дома он выпил рюмочку наливки и пошёл во двор чистить снег. Вернулся через полчаса, выпил и снова ушёл. И так каждые полчаса. Бутылка закончилась, а Коки всё нет. Только выйдя на улицу, мы поняли масштабы «катастрофы». Двор был полностью освобожден от снега и от нашего дома до магазина, метров 300, вела идеально расчищенная от снега дорога. Коки нигде не было. Нашли мы его в магазине с розовым румянцем на щеках, блестящими глазами за рюмкой «Клубничной наливки» со счастливой продавщицей.

К следующему приезду поварихи персонально настряпали для Коки и Лёпы малюсенькие пельмени и категорически не брали с меня деньги, требовали клятвы на будущее, что я обязательно буду приводить друзей кушать в столовую. Они готовили для них голубцы, вареники, рассольник, жарили беляши.

На зимние школьные каникулы уехал в город, а в своём доме поселил Урзуса. Он скрывался от призыва в армию. В городе у меня как-то всё зачесалось, везде и сразу, и у моих друзей тоже. Особенно в области паха. Позвонил Лёпе и Коке — та же хрень! Начал разбираться под лупой. Насобирал пинцетом каких-то полупрозрачных товарищей в пробирку, биолог же!, положил в карман и в «венеричку». Записался в регистратуре, отсидел в очереди, зашёл. Когда я это показал, все три врача в кабинете, тыча в меня пальцем, начали ржать. В этом гвалте только и разобрал:

— Мандавошки! … Мандавошки!! … Он принёс нам показать мандавошек! Нам! Мандавошек!!!

Успокаивались долго. Когда всё стихло, я проблеял:

— А делать то что?

И снова гвалт хохота. Ушел и дверью хлопнул.

В созданном по этому случаю оперативном штабе, в квартире у одного из пострадавших, решили взять всё в свои руки. Долго консультировались по медицинским справочникам. Решили применить жесткие меры, но сначала на главном виновнике — мне. Сходили на базар, купили керосину. Когда нужные участки были побриты, устроил для них обильные протирания. Как было больно! Средство оказалось хорошим, но жестким. Для остальных решили применить более мягкие меры, купили в аптеки мазь по назначению. Когда Урзус вернулся из Жержула, то мы его проконсультировали со знанием дела.

Меры пришлось применить и к голове. Здесь было всё проще. В общем, когда вернулся в Жержул, вызвал медицинскую бригаду для осмотра на вшивость всех детей в школе. Удивительно, но приехали, осмотрели и доложили. Завшивленность детей — 100 %, у большинства — яйца, у некоторых платяная и головная в активном состоянии. Но лобковых вшей не обнаружили! Где же мы их подхватили?! Совещание пришло к выводу, что все дело в матрасах из общаги. Слава Богу!

В школе была одна смена. Работал я с 8-30 до двух часов. Обедал в столовой и шел домой, готовился к урокам, топил печь. Дрова были в достатке. Как-то воскресным октябрьским утром разбудил сильный непонятный шум. Пришлось выходить на улицу. Краз, загруженный с верхом чурками, пятился ко мне во двор. Кто!?, Что!? Вываливает содержимое кузова и уезжает без ответа и привета. Теперь, чтобы зайти в дом или пойти в туалет, одиноко стоящий в конце огорода, нужно карабкаться по этой куче. Хорошо, что мои друзья уезжали только вечером. Перекололи всё за два часа. Чурки все были лиственничные, ровные, легко кололись. Это был чистый комель, как стекло и давал в печи сильный жар. В школе мне поведали, что учителям привозят самые лучшие дрова - так заведено.

У меня в дипломе было записано: «биолог, преподаватель биологии и химии». Но на меня ещё повесили географию, математику, еженедельную политинформацию. Хотели ещё и иностранный язык. Как-то выкрутился. Ребятишки были любопытные, слушали, учили уроки, по возможности отвечали на вопросы и с места, и у доски. Конечно, были два уникальных мальчика из 7 класса, которые не умели читать. Но это исключение.

Некоторые девочки из старших классов были в меня влюблены и, порой, доставляли массу неудобств. Представьте себе, сидит пигалица в школьной форме, с юбкой почти до пояса. За мини директриса их гоняла, но как-то они прорывались на занятия в школу. Подкрашенные ресницы, взгляд с поволокой. Всё это понятно, но почему они сидят к тебе лицом, а коленками, повернутыми направо или налево, — мне до сих пор не понятно. Еще они подписывали мне открытки, вычесывая из календаря различные праздники, и подбрасывали карточки в мой почтовый ящик на заборе или на мой учительский стол. Среди них находились такие смелые, что останавливали меня где-нибудь, в школьном коридоре или на улице:

— Здравствуйте, Игорь Владимирович, а я Вас поздравила с праздником Ерофея!

Одни краснели, другие делали при этом коровьи глаза и значимо моргали, вставали на цыпочки?! И что мне делать!? Благодарил и шёл по своим делам. Были случаи, когда меня пытались будить дома перед школой, исключительно из благородных побуждений — не проспал ли я. Ладно бы за минут двадцать, мне всегда хватало за это время собраться, но за час - полтора! Сопровождали меня в школу, постоянно напрашивались в гости. В общем, отбивался, как мог.

В среду, 10 ноября 1982 года умер Леонид Ильич Брежнев. Но узнали мы об этом только в четверг. В пятницу из районо было спущено распоряжение, чтобы в школах устроили по этому поводу торжественную линейку. В конце уроков директриса пошла по классам и сделала объявления, что в понедельник все, все! должны явиться в торжественной форме...

В понедельник зал второго этажа гудел. На подоконники выставили все школьные горшки с цветами. Напротив окон у стены были выстроены квадратами классы, с первого по восьмой. На стенах повесели что-то очень похожее на новогодние гирлянды. В центре зала, между рядами ребятишек и окон, поставили массивный письменный стол из директорского кабинета. Со стороны школьников, перед столом, была навалена художественная куча пихтового лапника. На столе лежала стопка массивных листов бумаги. По всему свободному пространству пола была растянута красная ковровая дорожка. Все это убранство с мощным пихтовым ароматом напоминало предновогоднюю вечеринку. Учителя долго успокаивали свои классы. Но малышей, до торжественного выхода директрисы, так и не утихомирили.

Она вышла под легкий гомон ребятни. Высокая прическа, собранная дулей на голове, вздрагивала в такт печатного и гулкого марша каблуков по деревянному полу. Это заворожило всех. Зашла на ковровую дорожку и подошла к столу. Долгая пауза директрисы и пронзительный, скользящий по шеренгам учеников взгляд, вымучил тишину. Наконец, она начала свою речь громким срывающимся голосом:

— Дорогие учащиеся! Ушел из жизни Леонид Ильич Брежнев! Для нас это большое горе! Этот человек... Этот человек...

У неё потекли слёзы, что совершенно заворожило учащихся и учителей. Многие из первоклашек замерли с открытыми ртами. Она расправила зажатую в кулаке скомканную бумажку и пыталась что-то там разглядеть. В это время старшие классы начали потихоньку перешептываться, толкаться, корчить друг другу рожи, приговаривая полушепотом:

— Горе, большое горе!

Наконец директриса продолжила:

— Это большое горе для всего нашего посёлка! ... Горе! ...

Последнее слово она почти выкрикнула. Её «горю» стали вторили, уже громко, школьники. «Горе» переползало от класса к классу и вот уже первоклашки громко кричали «горе», «горе»! Всё смешалось, но до рефрена и хлопанье в такт ладошками дело так и не дошло. Опомнившись, она подхватила подмышку стопку больших листов со стола, это оказались индивидуальные портреты членов Президиума ЦК КПСС, и начала раздавать их школьникам, проходя вдоль колонны учеников, от старших классов до младших. И опять чеканная дробь каблуков по деревянному полу, подпрыгивающая дуля на голове, уже немного растрёпанная, и правая рука в движении сеятеля портретов.

Поскольку раздача была молчаливой, первые ряды школьников, принимая дар директрисы, не знали, что с ними делать. Вторые ряды, из любопытства к предмету, смешали строй и стали выхватывать плакаты. Третий ряд тоже не остался безучастным. Директриса еще не дошла до малышей, а за её спиной уже раздавались звуки рвущегося ватмана. Порядок в школе всё-таки был — колода портретов разложена по рангам. Восьмому классу достался М.С. Горбачев и В.В. Гришин, седьмому — Ю.В. Андропов и А.А. Громыко и далее по списку. Обрывки были везде, на ковровой дорожке, на деревянном полу в рядах учеников. На них наступали, из них пытались делать самолетики, шары для пинания. Но больше всего ребятам понравилось делать из них мячики и бросать по залу.

Здесь уже не до речей, нужно было успокаивать школьников. Раздался наконец-то такой привычный трубный глас директрисы:

— А ну-ка, прекратили!

Жалко, что мы все так и не послушали речь директрисы. Говорят, она к ней готовилась все выходные.

Две четверти проработал в этой школе, может быть и больше бы смог, но наука перевесила.

п. Жержул, 1982-1983 г.