Архив Шеина - Избранное - Другое  

Обо всем, что не вошло в другие разделы.

 

/ избранное / Другое

Кудринский В.И. Первая папироса

Отец прожил 57 лет, а я уже 70! Чем дольше живу, тем больше понимаю — с отцом мне в жизни повезло. Так случилось, что когда я был пацаном, он мне почти ничего не рассказывал. Я потом только понял, почему он этого не делал. Для него это было чрезмерно тяжело, а перед смертью, за две недели, написал, а он никогда не писал писем, мать писала. Вдруг приходит письмо от отца, бумажный тетрадный листок в клеточку, посредине написано: «Приезжай, надо. Отец». Два слова — приезжай, надо. Отец. Я сразу понял, что-то не так. Жили они в деревне Третьяковке Кемеровской области. На границе с Шарыповским районом.

Бросил все дела, приезжаю. Приехал ранним утром, а с автобусной остановки до больницы метров 400 – 500, не больше. Думаю, дайка я зайду в больницу, проверю, какая-то собачья интуиция. Автобус в нашу деревню в 9 часов. Пошел, захожу в больницу, по спискам посмотрел наших деревенских. Есть.

— В какой палате отец лежит?

— В шестой. Да он не в палате, во дворе сидит на лавочке.

Вышел во двор, смотрю, дымок над лавочкой поднимается. Семь лиственниц и среди них лавочка для больных. Сидит на лавочке спиной ко мне. Сажусь рядом.

— Здорово!

— Здорово!

— Что раскис?

— Да я не раскис, извини, я тебя от дел оторвал. Мне осталось две недели. Ты поговори с этим лечащим дураком, чтобы отпустил меня домой, чтобы я умер дома, а не в больнице.

— Да что ты, давай тебя в Красноярск заберу.

— Незачем, моё время истекло. Ты только поди с этим лечащим врачом договорись.

А главными в больнице были два брата. Один хирург, а другой, не помню, чем занимался. Браконьерами были, мы их в лесу с отцом много раз ловили. Захожу к Ивеширову, к хирургу. Говорю, в чем дело, что и как? — да, много не протянет. Две недели, может меньше, может больше. Тогда выпиши, я заберу его домой. — А кто будет отвечать? — Что расписку нужно написать? Пиши расписку. Написал расписку. Забираю отца, привез его домой. Ровно две недели. Нормально все было, спокойно, как будто ничем не болеет.

Весна, половодье. Две недели проходит, я думаю, все нормально совершенно. Ни каких признаков. За эти две недели он рассказывал всю свою биографию. Никогда не рассказывал раньше, ни про войну, ни про то, ни про сё. За эти две недели многое рассказал.

Старший его брат, дядя Вася, служил сверхсрочником на Дальнем Востоке, решил семью забрать, увести во Владивосток, мать и младшую сестру. Отец у меня 16 был в семье, тётя Женя — семнадцатая, младшая. Дядя Вася приехал, забрал всех и отвез во Владивосток. Служил он на станции Океанская. Когда во Владивосток заезжаешь, сразу бухта Океанская, военно-морская часть, сверхсрочник, стал заведовать подсобным хозяйством. На повороте бухты воинская часть. На противоположном берегу — откос, большей частью заросший дубняком и большой прогал. Там дядя Вася устроил подсобное хозяйство. Там все, и смородина, и другие ягоды, виноград, все выращивал. Когда матросов наказывали, посылали в наряд, все просились к дяди Васи на работы. Тётя Валя всех кормила от пуза, что называется.

У дяди Васи собирались все полководцы, кому выпить хотелось, в том числе и начальник автороты. А дядя Вася определил отца в музвзвод, духовой оркестр, в трубу дудеть. Ну, подудел, подудел маленько, и в очередное застолье у дяди Васи начальник автобата отцу и говорит:

- А тебе не надоело в кишку дудеть?

— Надоело.

— Хочешь в автороту?

— Хочу.

Так и решили, отца перевели в автороту. Потом стал возить начальника. В это время Блюхер командовал Дальневосточным округом. И вот отец везет своего начальника с учений. По дороге они нагоняют машину Блюхера. Прокололось колесо, а запаски нет — водитель не знает что делать. Стоят. Подъехали к ним, отцовский начальник предлагает:

— Василий Константинович, пересаживайтесь в мою машину, поезжайте дальше.

— Нет, пока не наладите, ни куда мы не поедем.

Ну что делать, запасок то нет, ни у того, ни у другого. И отец предлагает водителю Блюхера:

— Давай, травы нарвем, в шинельки завернем, шины забьем, доедем.

Нарвали они травы, заворачивают в свои шинельки. Блюхер подошел, посмотрел:

— Вы что делаете?

— Да вот, товарищ комкор, решение такое, травой набить, доехать.

— А шинельки не затрет? Старшина вам потом пизды не даст?

— Ни как нет, товарищ комкор.

— Нет? Уверены?

— Уверены.

Снимает свою шинельку.

— Кладите мою.

— Ну как, товарищ комкор…

— Кладите!

Ну, они эту траву завернули в шинель Блюхера, потом две своих шинельки. Ну, в общем, колесо забили, доехали.

На завтра построение. Объявляют результаты учений и выносят благодарность за находчивость и отцу, и водителю Блюхера. Блюхер подошел, поздравил.

— Спасибо, ребята.

Уже было повернулся.

— Учиться хотите, салаги?

— … хотим.

Тут же выписывает направление в Орловское автобронетанковое училище, и отцу, и своему водителю и они поехали учиться.

Только закончили, полтора года, быстрые курсы, и вернулись. А тут Хасан и Халхин-гол (1938-1939). И Блюхеру тогда орден Красного знамени дали, № 1, его только ввели, отцу — № 8. Получил свой орден в Москве. А с орденом можно было тогда в четыре конца по Советскому Союзу бесплатно проехать. Возвращается во Владивосток. Доехал до Новосибирска, остановка на 15 минут, пока там что-то ковали, зашел в ресторан перекусить. И надо лиху случиться, оказался за одним столом с местным начальником милиции, который надрался и сидел пьяный. Увидел, что молодой, да еще с Красным знаменем, вытащил свою пушку.

— Я здесь царь и бог! Откуда ты взялся, птенец?

И начал размахивать пушкой перед носом.

— Поставлю к стенке, и никто знать не будет.

А отец по натуре как польский шляхтич, это он так мне сказал, по соплям ему врезал, выдернул у него из рук пушку и за столом застрелил. Ни куда не побежал, как сидел, так и сидел. Народу набежало — полный ресторан. В ментовку забрали. Разобрались, орден сняли, справку выдали, что награжден орденом Красного знамени и отпустили.

Поехал дальше во Владивосток. Ну и там какое-то время был все на службе. Как-то идет на дежурство по Океанской улице. Это в бухте Золотой Рог, от вокзала вверх. Идет мимо ресторана Золотой Рог по противоположной стороне улицы. А из этого ресторана вываливается комбат, пьяный в драбадан, с четырьмя собутыльниками. Дождит. Солдатики бегут в часть, торопятся. И эта пьяная компания останавливает двух молодых солдатиков, что-то им там машет, и ни с того, ни с сего, комбат солдатику наебнул по морде. Отец не выдержал, перешел улицу, подходит.

— В чем дело?

— А, сопливый орденоносец, хочешь тоже по морде?

И разворачивается для удара. Отец, недолго думая, ему по зубам. Перед рестораном палисадник. Раньше клумбы обкладывали кирпичиками, уголками в небо и белили известью. Так случилось, что комбат кувыркнулся пьяный и шарахнулся головой об этот кирпичик. Ну и пиздец. Отца посадили. Припомнили и Новосибирск. За два месяца перед началом Отечественной войны посадили в лагерь, в Девятку.

Девятка только начинала строится. Вывозили скальный грунт из под Енисея. Отца, как офицера бронетанковых войск, использовали в качестве водителя. Война началась, просился добровольцем на фронт, и так, и этак. Поступает очередная партия заключенных. Им сразу дают паек, табак. В бараке вновь прибывший зек, по возрасту гораздо старше отца, курит. Не вытерпел, подсел к нему.

— Отец, оставишь покурить.

Он достал табак, скрутил цигарку, дал закурить, поговорили. Часто подзывал и давал покурить. В одном из разговоров он говорит:

— Гитлер начал войну не с тем народом. Татары пытались, ничего не могли сделать, Война будет затяжной, кровопролитной, но победа будет за нами.

Так в разговорах зек надоумил отца на побег. Не в открытую, конечно. И отец задумался — война идет, а я тут сижу. Грунт возили на грузовичках АМО-2, такая полуторка. Еще были чурочники. Машины на ночь в гараж загоняли. Отец у надзирателя выменял за пайку хлеба хэбэшку, остался в гараже, собрал бензин со всех машин в канистры, сколько нашел, в кузов АМО накидал. Ворота изнутри гаража облил бензином, устроил маленький пожарчик, но чтобы не весь гараж сгорел. Началась суматоха. Вот в этот момент и поехал, один, не с кем про это не делился, боялся, вдруг доложат. Выскочил. Всю кабину издырявили пулями, а в него ни одной не попало.

Выскочил из Девятки, выехал на окраину, сейчас это пригород, доехал, примерно, до нынешнего Сосновоборска, остановился в лесочке, переоделся в солдатскую шкуру и к магистрали. А война идет — понтонный мост охраняется. Дождался военной колонны и пристроился на своей АМО в хвост. Так с военной колонной через Енисей и переехал. Дальше на Назарово через Ачинск и в деревню, где родился.

В лесу оставил машину, пришел в деревню. Все на фронте. Лошадей, и тех забрали. На быках бабы и лес валили, и пахали. Ни одной машины, короче говоря, в деревне. Старик Кузьма Никифорович Толстихин председатель, колхозом командовал. Отец предложил Кузьме Никифоровичу, давай две машины восстановлю, а ты мне справку дашь, что я отсюда родом. Тот, по-крестьянски, не докумекал. Отец разобрал эту машину, восстановил две полуторки. Тот ему справку написал. Пошел добровольцем на фронт. В общем, пронесло.

На фронт попал, добрался. Все шло хорошо до первой награды. Представили к медали «За отвагу». Говорит, у меня ума не хватило, чтобы отказаться от неё. Наградной отдел всё откопал. Орден «Красного знамени» был? Это было? А это было? Ты откуда взялся? Так война идет, ушел добровольцем на фронт. Ты же должен сидеть! Сбежал на фронт. А почему не в тайгу и не в лес? Война идет, я офицер. Ах, ты еще и патриот!

Полгода в штрафном батальоне отбыл, восстановили в звании. В 1943 под Смоленском деревню Ельну брали. Потери были жуткие. Туда — сюда, туда — сюда, туда — сюда. Команду дали, взять высоту любой ценой. Восемь раз поднимались в атаку, никак не получается. Все ползут уже назад. А с его биографией за невыполнение приказа — расстрел. Когда очередной раз поползли назад под шквальным огнем немцев, он перебежал к пулеметному расчету, пулеметом по над головами всех прижал к земле, вперед, за Родину, за Сталина! Поднял до первого блиндажа. Два солдатика за мной бежали, только влетел в блиндаж, и, как обухом по голове шарахнуло, в упор, в стык…

Двое суток провалялся, а все ушли уже дальше. Очухался, не видит ни чего, темно, думал, что в этом блиндаже, может ночь, пробовал выбраться, сил нет, все побросал, только планшет с документами всей роты и пистолет с собой, чтобы застрелиться, если что. Помню, что под горушкой — речка. Жажда мучила. Вылез из этого блиндажа. Темно также, значит ночь. Где правдами, где не правдами скатился к этой речки, напился и снова потерял сознание. Очухался, не помню, утром или когда, слышу, говорит, танки. Ну, если немцы, то пиздец. Прислушался — русские. Начал орать, сколько сил хватало. Подобрали и в госпиталь. Ранение в голову, и всё, под чистую списали.

Выслали в Москву из под Смоленска. Поместили как сверхтяжело раненого в госпиталь на Садово-Кудринской. На 22 сутки стал вдруг одним левым глазом чуть-чуть видеть. Профессор сказал, что такие не живут, но если живой, значит будет живым. Когда он стал чуть видеть, на четвертые сутки увидел из окна, что за воротами пиво продают. Попытался в кальсонах за пивом выйти, но главврач поймал, кальсоны отобрали. Но через три дня пошел за пивом в халате, голышом. Только, говорит, мне пиво брать, врач подходит.

— А ты, приятель, куда пришел!?

— За пивом.

Халат поднимает, а мои яйца на виду.

— Смотрите, граждане, за пивом пришел.

Выписали когда из госпиталя, а куда, во Владивосток, улицы мести, офицер кадровых войск как улицы мести будет. Решил, что в деревню вернуться надо. В деревню приехал, на быках все пашут и сеют, и бабы на себе бревна таскают. Отремонтировал ЧТЗ.

Война заканчивается. Начали возвращаться с фронта, кто покалеченный, кто какой. Колхоз оживать начал чуть-чуть. Отца выбрали сначала бригадиром тракторного отряда, потом председателем колхоза. Планы выполнили, хлеб сдали, на посев оставили и колхозу немножко. Колхозники всю войну жрали кто что мог. Он и решил по килограмму, по полтора колхозникам раздать зерна. Раздал. Нашелся стукач. Утаил хлеб от государства! Восемь лет дали.

Пока Сталин не умер, из восьми лет четыре отсидел. И после этого с людьми больше не стал общаться. В кузнице стал работать. Я вырос там с ним в лесу, скот пасли — лошадей, коров. Природу осваивал с детства. Костер на ночь разведем, коровы улягутся кругом, а я у костра, свернусь калачиком, подремлю. Начинается рассвет, я уже наблюдал рассветы. В общем, вырос я на природе.

До самой смерти отец с людьми больше не общался. Один. В 57 лет вызвал, приезжай, надо. 8 апреля пообедали, я, говорит, устал, маленько полежу. На койке подушек много было по-крестьянски, полулежа, полусидя там пристроился, я пока со стола убирал, мать пошла курей покормить. Минут через пять отец зовет, подойди. Сажусь рядом.

— Ну, чего.

Он взял меня за руку.

— Я тебе все сказал, за … присмотри, больше меня знаешь, за ними присмотри, мне уже здесь больше нечего делать.

Откинулся на подушки и готов. Я ему глаза закрыл. Взял отцовский «беломор», спички, вышел на крылечко и закурил, первый раз в жизни. Мать курочек кормит. А я стою и курю. Увидела. Подошла.

— Всё?

— Всё.